Концепция «Прометея»

Концепция «Прометея» весьма активна: Скрябин не только всматривался в мир, но и стремился к воздействию на него. В настоящее время проблема «Человек и Космос» получила иной — вполне реальный смысл. Скрябинская трактовка выглядит, как фантастическая мечта. Но такие мечты многого стоят, они двигают вперед, пробуждают дерзновенные замыслы. Поэтому и возникают современные аспекты восприятия музыки «Прометея» и других близких ему произведений Скрябина — интерес композитора к космосу находит отклик и понимание.

«Прометея» можно сблизить с некоторыми из более поздних произведений Скрябина, в том числе — с Шестой, Седьмой и Восьмой сонатами, и, больше всего, с фортепианной поэмой «К пламени», непосредственно перекликающейся с «Поэмой огня» (второе название партитуры). Это одно из замечательнейших произведений композитора, намечающее пути в будущее, по которым ему уже не было суждено пройти. Поэма привлекает наше внимание не только перспективностью, но также и силой художественного воплощения величественных образов стихии, волновавших воображение ее автора.

Мы воспринимаем музыку поэмы, как живое воплощение стихийных сил природы, их пробуждения и ничем не сдерживаемого роста. Она построена на медленном и неуклонном нарастании, приводящем к ярчайшей динамической кульминации — концепция не новая, неоднократно встречающаяся в произведениях многих композиторов. Но Скрябин наполняет ее еще небывалым образным содержанием, смысл которого становится ясным при сопоставлении с другими страницами его творчества и, в особенности, «Прометеем».

Начальные страницы поэмы по своему характеру необычны для классической п романтической музыки, они вводят совсем в иную сферу, вызывая в памяти первые такты «Прометея». В них несколько по-иному, но также ярко, нарисована необычайная в своем суровом величии картина спокойствия стихни. Спокойствия обманчивого, ибо оно только фаза известного круговорота мироздания, исходная точка подъема, о котором вдохновенно поет музыка Скрябина. Спящие силы пробуждаются под воздействием все более настойчивого волевого импульса, чтобы накопившаяся энергия разрядилась в финале бушеванием грандиозного пожара, охватывающего все звуковое пространство. Картина необыкновенная в своей стихийности и яркости красок. В какой-то мере она вновь напоминает о финале «Валькирий», но и музыкальный язык, и самая сущность образа здесь иные, на всем лежит печать свойственного композитору ощущения величия мироздания, слияния с ним. Оно высказано звуками гениальной музыки, и по существу не повторено никем. Мы ожидаем продолжателя в раскрытии космической темы, которая потребует и новых выразительных средств. Ведь скрябинские космические образы тесно связаны с характерными для него звуковыми идиомами: мелодико-ритмнческие формулы, господствующие в «Поэме экстаза», «Прометее» и других произведениях созревали постоянно, в течение долгого времени, задолго до возникновения поэтических комментариев, скорее наоборот — последние расшифрованы для публики.

Впрочем, здесь, как и в связи с другими программными произведениями, часто возникает вопрос, что было первичным — музыкальный образ, либо программа. Есть сведения, что скрябинские программы (за исключением текста «Предварительного действия») создавались вслед за музыкой. Однако они могли, конечно, влиять на ее восприятие, а главное — раскрывают ход и строй мыслей, в ходе которых возникали развернутые звуковые концепции.