Особенности музыкального языка Скрябина

Таким образом, в отношении особенностей музыкального языка (интонационного склада в особенности), многих принципов развития и самого смысла музыкальных образов симфонизм Чайковского явился одной из существеннейших предпосылок симфонического творчества Скрябина. Соображение это важно для историка русской музыки потому, что оно наполняет конкретным содержанием положение о том, что в основе скрябинского симфонизма лежат отечественные традиции (конечно, не ограничивающиеся тем, что он мог усвоить у Чайковского, но это уже тема особого исследования). Корни уходят в те же пласты русской музыкальной культуры, из которых выросло симфоническое творчество Чайковского. Поэтому Скрябин, при всем своем субъективно отрицательном отношении к нему, оказался во многом продолжателем именно его симфонических традиций. Добавим, что только анализ симфоний Скрябина вносит полную ясность в вопрос о его отношении к музыке Чайковского. Ибо влияние великого русского композитора на фортепианное творчество Скрябина не даст столь принципиально-важного материала для суждений.

Экзальтированная страстность, лирическая восторженность, патетические взлеты у Скрябина оказываются часто глубоко своеобразным преломлением традиций Чайковского. Но этот факт ни в какой мере не говорит об общности путей двух композиторов. Чайковский и Скрябин — выразители двух исторических эпох, и это предопределило важные особенности их творчества. Скрябин необычайно чутко (быть может, больше, чем кто-либо другой из современных ему композиторов) реагировал на сложные идеологические процессы, протекавшие в среде русской интеллигенции в начале XX века. Он оказался тесно связанным с течением символизма, восприняв многие из его заветов. Но в его душе жила активность протестующей воли, он жаждал действия, стремился вперед, увлеченный мечтою о ломке существующего порядка, об изменении неудовлетворявшей его действительности. Эта активность придает его творчеству особенную, действенную силу и отличает его от присущей символизму созерцательности. Разумеется, мы говорим здесь лишь об определенных эстетических канонах направления, которое было разнообразным: достаточно сказать, что в преодолении традиции символизма развилось великое поэтическое творчество Блока, который, так же как и Скрябин, жадно вслушивался в бурную «музыку» своего времени.

В музыке Скрябина всегда отмечалось нечто выходящее за обычные пределы. Г. Плеханов видел в ней отражение его времени в звуках, А. Луначарский — «высший дар революционного романтизма». На глубину и необычность ее содержания указывали Б. Асафьев и А. Альшванг, Л. Данилевич находил в ней предчувствие «неслыханных перемен», вспоминая в этой связи поэзию А. Блока. С другой стороны, не раз подчеркивалось влияние идей мистической философии, подтверждаемое и многими высказываниями самого композитора. Иногда они выдвигались в качестве определяющих сущность его искусства. Словом, суждения о скрябинской музыке были различными, более того — противоречивыми. Но в одном они сближаются — в признании новизны и значительности содержания, решительного расширения круга выразительных средств, так удивлявших современников композитора.

Новаторство Скрябина заключалось не только в особенностях его музыкального языка, сам язык приспосабливался к необычному содержанию, становился необходимой формой его выражения. Здесь он ушел дальше, чем в области чистого звукотворчества. Некоторые из композиторов его времени были не менее, если не более смелыми, но они оставались в привычном диапазоне тематики, лишь несколько расширяя ее.

Уже современники пытались расшифровать идейно-образное содержание его произведений. Им помогал и сам композитор, хотя, по правде сказать, авторские комментарии по большей части выражали не сущность, а угодную ему видимость музыки, — она оказывалась неизмеримо богаче того, о чем говорилось в пояснениях. Сама музыка дает нам нить для выхода из лабиринта субъективных домыслов, хотя бы и исходящих от ее создателя. Об этом писали многие исследователи, в том числе А. Альшванг в статье «Философские мотивы в творчестве Скрябина», убедительно показавший связи и несоответствие словесных построений и музыки.