Скрябин в консерватории

Сведения о пребывании Скрябина в консерватории (куда он поступил в 1888 году) скудны и неполны. Из имеющихся материалов ясно одно: юный музыкант не нашел единомышленников среди своих учителей композиции. Ему не посчастливилось, как Танееву, в классе у Чайковского, или Берлиозу, встретившему в лице Лесюэра родственную творческую натуру. Его начинания почти всегда шли вразрез с установившейся педагогической традицией. И, очевидно, Скрябин строго разграничивал консерваторские занятия от самостоятельной работы. Последняя приковывала все его внимание. Выполнение же академических заданий у Скрябина носило несколько официальный характер (в особенности во время пребывания в классе А. С. Аренского). Ю. Энгель вспоминал рассказ Танеева о Скрябине-студенте: «Писал все, что полагается: контрапункты нота против ноты, две ноты против ноты, три ноты против ноты, имитации и т. д., словом, проделывал все, что было задано. Но особенной любви к работе, да и собственной инициативы не обнаруживал, стараясь даже в пределах заданного сделать поменьше, полегче. Иногда это старание быть аккуратным и в то же время уменьшить свою работу выражалось в курьезных формах. Так, например, темы для имитаций Скрябин старался выбирать покороче — все-таки это уменьшало количество тактов в задаче, стало быть, и труда требовалось меньше».

Даже в академических работах молодой композитор проявлял большую самостоятельность, часто — к великому неудовольствию своих руководителей — изменяя самый характер задания. Известно, например, как прогневал он Аренского, принеся в класс вместо заданного оркестрового скерцо вступление к опере «Кейстут и Пейрута». Скрябин был одним из непокорных учеников, в своем развитии все дальше уходившем от господствующих традиций, расходясь со своими руководителями. В конце концов, это повлекло за собою конфликт с Аренским и преждевременный уход из класса композиции.

Среди учителей Скрябина, в первую очередь, следует упомянуть С. И. Танеева. Танеев высоко ценил дарование своего ученика. Скрябин со своей стороны уважал в нем замечательного музыканта и педагога. Но подлинного творческого контакта между ними не установилось: слишком непохожи были эти два человека, слишком различны были круг их художественных симпатий и понимание задач музыкального искусства. Танеев скоро ощутил, что едва ли удастся ввести ученика в русло его — тансевского — направления. Будучи человеком принципиальным, он стремился сделать все для развития дарования Скрябина. Но в глубине души, вероятно, сознавал, что тот пойдет по своим путям, очень далеким от его собственных. Отсюда некоторая двойственность отношения к Скрябину: он и восторгался могучим расцветом скрябинского таланта и осуждал его направленность. Эта противоречивость осталась у Танеева на всю жизнь.

При всем несходстве учителя и ученика между ними было и нечто общее. Обоих роднила любовь к музыке. Бескорыстное служение искусству, разносторонние знания, необычайная добросовестность Танеева не могли не импонировать Скрябину. Танеев был художником строго рациональным, что сказывалось и на его педагогической практике. Это было сродни и Скрябину. Как известно, он сочетал безудержный полет фантазии с строгой продуманностью и рационалистичностью формальных построений. Творческая дисциплина Танеева воздействовала на воспитание того же качества и в его учениках. И в этом отношении Скрябин усвоил традиции танеевской школы. Внимание к форме и голосоведению, строгость конструктивных расчетов, — черты, заложенные в глубинах скрябинской индивидуальности, в развитии которой пример Танеева сыграл очень важную роль.