Пятнадцатая симфония

Четырнадцатая симфония давала повод думать, что композитор утвердился в вокально-симфоническом жанре. Однако дальнейшее показало, что это не так — уделяя большое внимание вокальной музыке, Шостакович обогатил также свой камерно-инструментальный репертуар, а главное — создал Пятнадцатую симфонию, являющуюся вместе с Четырнадцатой эпилогом его симфонической музыки, а в известной степени и итогом всего творческого пути.

Это чувствовалось и многими, кто присутствовал на премьере Пятнадцатой симфонии, эта мысль проглядывала и в первых откликах прессы, в том числе — и в статье автора этих строк. Но, по вполне понятным причинам, говорилось не в полную меру. Сейчас ясно, что взгляд, брошенный на бег собственной жизни, раздумья о ней, прерванные вторжением зловеще-фантастического скерцо и появление вагнеровской темы судьбы перед началом финала — все это воспоминание о пережитом в ту пору, когда уже чувствуется приближение конца. Это — прощанье с жизнью, приобретающее просветленный характер, это сознание всеобщей закономерности, как и в финале малеровской «Песни о земле».

Вслушиваясь в музыку Пятнадцатой симфонии, можно ощутить связь со столь непохожей на нее Четырнадцатой и, в то же время, иной аспект воплощения темы. Композитор имел личные основания для обращения к ней, и Четырнадцатая симфония явилась началом высказывания, завершившегося, если говорить о симфоническом жанре, — в Пятнадцатой. Мы воспринимаем ее финал как перекличку с финалом вокального цикла на слова Микеланджело, как единственное в своем роде выражение мыслей человека, ставшего лицом к лицу с неизбежным и сумевшим слить личное с общим, обрести сознание вечности человечества.

К этой же теме Шостакович возвращается и в других произведениях последних лет его жизни, поразительных по строгой сосредоточенности мысли: это полная власть над звуковым материалом, умение отказаться от всего излишнего ради единственно нужного и важного, что не исключало освоения новых для композитора технических средств. Здесь есть нечто общее с поздними произведениями Листа, также простыми по фактуре и выразительным средствам. Сочиняя эти фортепианные пьесы, великий мастер и новатор пианизма, казалось, забывал обо всех своих прошлых достижениях, думал лишь о точности высказывания большой философски углубленной мысли. Тем же путем идет и Шостакович, особенно в последних квартетах, вокальных сюитах и Сонате для альта с фортепиано.

Трудно воспринимать их с чисто эстетической точки зрения, как пьесы концертного репертуара. Они прежде всего человеческие документы, проникнутые мыслью, уже изжившей былые иллюзии и надежды. Но это не означало погружения в пучину пессимизма, композитор сохранил веру в неисчерпаемость творческих сил человечества, он обращается к будущему.

В этом отношении особенно примечателен вокальный цикл на слова Микеланджело, с его эпилогом, поющем о бессмертии творческого дела, в котором человек переживает сам себя, говорит с грядущими поколениями. Рядом с финалом Пятнадцатой симфонии — еще один жизненный итог, па этот раз — в форме лирического размышления, покоряющего высокой простотой.