Настроение музыки Четырнадцатой симфонии

Настроение музыки Четырнадцатой симфонии строгое и скорбное, это своего рода реквием, проникнутый скорбью о неизбежном конце всего живого. Можно по-разному оценивать такой замысел, но нельзя отказать композитору в праве обратиться еще раз к теме, породившей столько великих произведений искусства всех времен. В трагических строках стихотворения Федерико Гарсиа Лорки, которым открывается симфония, говорится о том, чтобы люди не забывали ушедших. Шостакович видит в этом символическое выражение идеи связи поколений: жизнь человечества неизмеримо больше, чем существование любого из нас и воспоминание об исчезнувшем неизбежно связано с мыслями о будущем. Композитор раскрывает вечную тему с позиции высокого гуманизма: его музыка вдохновлена любовью к людям, сочувствием к их горестям и страданиям, она вдохновлена мыслью о высокой ценности жизни, прожитой во имя и для счастья человечества.

Вспоминаются Шестая симфония Чайковского, малеровская «Песня о земле» и особенно близкий Шостаковичу, по его собственному признанию, цикл «Песни и пляски смерти» Мусоргского. Шостакович также стремится проникнуть в глубину человеческой души, овладеть мастерством музыкально-психологического анализа. В Четырнадцатой симфонии оно проявляется в полной мере, сочетаясь с удивительной сжатостью высказывания, когда двух-трех звуков оказывается достаточным для того, чтобы раскрыть сложные и сокровенные переживания.

Вступая в мир образов этой симфонии, слушатель должен следовать за путеводной нитью, связывающей все эпизоды в единое целое. Шостакович строго логичен в развертывании общей драматургической линии, в развитии музыкальных мыслей, насыщенных глубокими, искренними чувствами. Именно поэтому симфония, занимающая целое отделение (она состоит из одиннадцати частей и длится около сорока пяти минут), слушается с таким неослабеваемым вниманием.

Первая часть — «De profundis» — начинается простым и печальным напевом скрипки, который проходит через всю эту часть:

С ним сочетается одинокое звучание голоса, оплакивающего безвременную гибель людей во цвете лет: «Сто горячо влюбленных сном вековым уснули...» Прекрасное в своей величавой скорби стихотворение Федерико Гарсиа Лорки становится прологом симфонического повествования. Музыкальная тема его развивается, варьируется в последующих частях, возвращаясь в первоначальном виде в предпоследней части — «Смерть поэта».

Вторая часть — «Малагенья» (на слова того же поэта) — одно из типичных скерцо Шостаковича, приобретающих подчас черты зловещего гротеска. Мелодия устремлена вперед, она активна и упруга, но в ней есть что-то злое, враждебное человеку: в ритмы танца врывается нечто странно автоматическое,   колючее,   подчеркнутое острыми звучаниями ксилофона. «Малагенья» кажется утратившей свою жанровую сущность, она неузнаваемо искажена зловещим образом смерти, что «выходит и входит и все не уйдет из таверны».

Центральное место в сочинении занимают шесть частей, написанные на слова Гийома Аполлинера: «Лорелея», «Самоубийца», «Начеку», «Мадам, посмотрите!», «В тюрьме Санте» и «Ответ запорожских казаков константинопольскому султану». Скорбь сменяется в них лирическим просветлением, ирония — мощным взрывом негодования. Напевное течение мелодии чередуется с драматическим речитативом, в музыку вплывают то глубокие удары колокола, то дробный и колкий стук ксилофона. В беспрестанных контрастах и сочетаниях человеческого и бездушного возникают картины пляски смерти. Аналогии не всегда являются лучшим способом пояснения, но здесь невольно вспоминаются картины Ганса Гольбейна, показывающие людей, неожиданно застигнутых роковым часом. Однако Шостакович далек от средневековой фантасмагории, он воплощает сходный замысел в собственной манере, средствами своего индивидуального стиля.