Своеобразие музыки Десятого квартета

Это можно сказать и о Десятом квартете. Как уже говорилось, он был написан непосредственно вслед за Девятым. Однако эти два произведения совершенно непохожи друг на друга, как и на другие квартеты Шостаковича. Обратившись на этот раз к традиционной четырехчастной форме, он трактует ее своеобразно, внося в каждую из частей глубоко индивидуальное содержание. Девятый квартет представляется нам одной из интереснейших страниц камерной музыки Шостаковича.

Своеобразие музыки Десятого квартета ощущается буквально с первых же звуков темы, интонируемой первой скрипкой. Композитор сразу отступает от тонального устоя в область причудливых сдвигов, хроматических отклонений, создающих впечатление какой-то неопределенности, неясности, сумрачного раздумья:

Как органически сочетается с этой хроматической темой песенно-архаичная мелодия второй скрипки, возникающая из элементарной секундовой интонации, развивающейся в пленительный в своей простоте лирический напев, в который затем снова вплетаются звучания эпиграфа. Создается двойной план повествования, где элементы философской углубленности слиты с ясной и открытой лирикой.

Этот дуализм определяет характер первой части. Ее спокойный тон нарушается лишь эпизодом, где на фоне пассажей альта sul ponticello, которому вторят реплики первой и второй скрипок, звучат отрывистые квинты в верхнем регистре. Но тревожный эпизод проходит быстро, и следующее за ним проведение двух главных тематических элементов восстанавливает исходное настроение.

В общем, первая часть оставляет впечатление внутренней неустойчивости, которая не преодолевается просветленностью заключения, построенного на второй теме. Спокойствие кажется обманчивым, мысль композитора устремлена к чему-то новому.

Какой разительный контраст вносит вторая часть! В начале ее композитор ставит необычное темповое обозначение — Allegretto furioso. Действительно, это неистовое Allegretto, полное неукротимой энергии, непрерывности драматического нарастания, властно приковывающего внимание и заставляющего позабыть о лирическом мире настроений первой части. Главная тема лаконична, предельно проста по своему ритму и интонациям (нисходящие тетрахорды), все отступают перед ее поступью, и она сама становится грозной реальностью. Во всем развитии музыкальных мыслей, обогащенном введением новых, остро напряженных мелодических элементов, проникнутых ритмической пульсацией, нарастает драматический конфликт, достигающий кульминации в яростном натиске последнего эпизода, к которому устремляется все течение музыки.

Движение становится все более динамичным, нагнетательным (шестнадцатые скрипок), характер — все более тревожным. Композитор приходит к ярчайшей кульминации, написанной с характерным для него размахом, поражающей силой утверждения, казалось бы, лапидарного напева и ритма. В конце вновь появляются элементы главной темы. Словами трудно передать стихийность этой музыки, яростно неукротимой, развертывающейся на едином дыхании. Необыкновенно выразителен каждый такт звукового шквала, нарастающего до самого конца, обрывающегося сразу, как будто вся его грозная сила оказалась сломленной каким-то непреодолимым препятствием.

Вторая часть проносится как странное и фантастическое видение какой-то злой-силы, несколько напоминая аналогичные эпизоды предшествующих произведений Шостаковича (например, финал фортепианного Трио). Она, казалось бы, бесповоротно изменила лирический тонус квартета. Но мир гуманистических помыслов снова вступает в свои права в третьей части квартета, ее идущая от сердца музыка побеждает   неистовство.

Нескончаемым потоком льется мелодия возвышенного Adagio, заставляющего вспомнить об интермеццо из фортепианного Квинтета Шостаковича: здесь также проявилось все богатство его мелодического дарования, также красив диалог двух голосов (первой скрипки и виолончели). Широта мелодического дыхания необычайная, композитор вводит все новые и новые сплетения интонаций, точно прорастающих из основного зерна вдохновенного Adagio:

Третья часть самая краткая. Она лирична в полном смысле этого слова, в ней преобладает мелодический распев, особенно впечатляющий после яростного Allegretto. Многие эпизоды этой части днатопнчны, хотя и в ее музыке появляются хроматический излом, напоминающий о мире размышлений первой части. Переход к бурному финалу сделан незаметно, со свойственной Шостаковичу виртуозностью: точно рассчитанное движение голосов приводит к терции ля-бемоль — до, которая и становится тональной основой следующей части.