Непосредственность эмоционального воздействия музыки Шостаковича

Второй вопрос — о непосредственности эмоционального воздействия музыки. Шостаковича часто упрекали в чрезмерном рационализме мышления, лишающего музыку силы непосредственного музыкального воздействия. Мы никогда не были склонны разделять эту точку зрения. Но «нет дыма без огня», и некоторые основания для подобных суждений имеются. Шостакович сдержан в проявлении чувства; оно у него скрыто часто в глубине, подчинено строгой дисциплине мысли. Во многих отношениях это свойство близко камерному стилю Танеева. Оба — носители музыкального интеллектуализма (течения не менее существенного и правомерного, чем объективизм камерного творчества Бородина и Глазунова или эмоционализм Чайковского). В лучших сочинениях Шостаковича начало интеллектуальное, направляющее весь ход течения музыкальных мыслей, сочетается с эмоциональным. Поэтому его образы приобретают конкретность и убедительность.

Время от времени, однако, у Шостаковича встречались страницы, производящие впечатление лишенных эмоционального наполнения. Эти страницы всегда казались чем-то несовместимым с той глубокой содержательностью, которая определяет все лучшее в творчестве Шостаковича. К этому лучшему относится хотя бы его фортепианный квинтет, в котором глубина мысли сочетается с эмоциональной яркостью образов, где нет ни одного чисто формального такта. В трио же и в квартете, мне кажется, такие эпизоды есть, и это несколько нарушает цельность впечатления. Сказывается это в первых частях обоих сочинений, где глубоко-жизненная музыка неожиданно сменяется построениями, носящими несколько отвлеченный характер. Эти эпизоды написаны Шостаковичем мастерски, они отмечены оригинальностью его творческой манеры. И все же мы решительно предпочитаем иное в его музыке, высказанное с такой силой в симфониях, квинтете, финале трио, в вальсе и вариациях квартета и других сочинениях. Здесь могучая сила музыкального интеллекта соединяется с яркой образностью, без которой не может существовать искусство.

Сказанное вовсе не должно умалить значение новых камерных сочинений Шостаковича. Они богаты содержанием, оригинальны и смелы, и ничто не может ослабить их впечатляющую силу. Однако указать на известные противоречия необходимо, в особенности потому, что некоторые музыканты усматривают в конструктивизме квинтэссенцию современного музыкального мышления и, не обладая талантом Шостаковича, уходят в область абстрактного формотворчества. Они забывают при этом, что сам композитор утверждает иной художественный идеал, создавая произведения, глубокие по мысли, вмещающие все богатство современной жизни. И в этом,— а не в формальной оригинальности — новаторство и убеждающая сила музыки Шостаковича.

Мне кажется, не будет ошибкой сказать, что трио и квартет Шостаковича сразу вошли в золотой фонд советской камерной музыки, как нечто оригинальное и неповторимое; что прекрасная лирика романса, строгость размышлений речитатива, изящество вальса, сочетающего танцевальность с фантастикой порхающих светотеней, величавая скорбь Largo и грозный финал трио — образы исключительной яркости и убедительности. Прослушав новые сочинения Шостаковича, уходишь взволнованным, захваченным богатством внутреннего мира композитора. Это сочинения — создания крупного мастера, находящегося в полном расцвете своего дарования. Они, вместе с тем, свидетельствуют о зрелости советской камерной музыки, обогатившейся за последние годы первоклассными сочинениями и по праву утвердившейся наравне с нашей симфонической музыкой.