Камерные сочинения Шостаковича

Фортепианное трио и второй струнный квартет написаны Шостаковичем летом 1944 года. Они невелики по сравнению с предшествующей им Восьмой симфонией, но не менее богаты по содержанию, не менее оригинальны и своеобразны; более того, — они вносят нечто новое в творчество Шостаковича.

Уже первые такты фортепианного трио приковывают внимание. Необычен тембровый колорит — флажолеты виолончели, сочетающейся со звучаниями низкого регистра скрипки. Певучая мелодия, русская по интонационному и ладовому строению, трогает чистой и нежной грустью. Мелодические линии сплетаются в строгую вязь. Весь вступительный эпизод прост и возвышен. То же строгое и серьезное настроение господствует в дальнейшем. Характерна широта и длительность интонационного развертывания. Мелодия раздвигает тактовые черты, порождая причудливое чередование различных метров. Впрочем, оно причудливо лишь для глаза,— слух воспринимает его, как нечто очень естественное. Чудесно заключение первой части. Главная тема сопровождается неизменно повторяющимся простейшим контрапунктом (нисходящий ход — g—f—е). Шостакович снова проявляет великое мастерство владения элементарными средствами выразительности. Первая часть звучит строго и проникновенно. Цельности впечатления, однако, вредят несколько эпизодов, где слишком явно довлеет конструктивная расчетливость.

Вторая часть — стремительно мчащееся скерцо, напоминающее многие страницы Шостаковича, в частности, скерцо фортепианного квинтета. Здесь та же импульсивность, та же крайняя интонационная и ритмическая простота. Мелодия основана на интервалах мажорного трезвучия, сопровождение — либо подчеркивает сильную долю такта резко маркированными аккордами, либо поддерживает непрерывность ритмической пульсации. Гармония тонально определенна; четкость аккордовых сопоставлений оттенена неожиданными хроматическими сдвигами. Очень колоритен средний эпизод. Подчеркнуто резкие диссонансы, врезающиеся время от времени в диатоническую ткань, придают скерцо особую динамичность. Оно увлекает своей искрометностью и остроумием, особенно впечатляющими после строгой сосредоточенности первой части. Прием эмоционального контраста применялся Шостаковичем неоднократно (Пятая и Шестая симфонии,   квинтет). Феерическая   вспышка скерцо драматургически глубоко оправдана. Без этого своеобразного интермеццо третья — медленная — часть не воспринималась бы с такой убедительностью.

Если первую часть трио можно назвать элегией, то третья Largo — эпитафия, немногословная, но чрезвычайно экспрессивная. Это — миниатюрная пассакалья: на фоне хоральных аккордов фортепиано развертывается диалог скрипки и виолончели, исполненный возвышенного величия. Это одна из тех страниц Шостаковича, которые свидетельствуют об его необыкновенном даре сочетать в одном образе глубину философской обобщенности с яркой эмоциональностью. Неожиданный хроматический сдвиг вводит в финал.

Начало — угловатая, зловещая тема необычайного для Шостаковича ориентального облика. Она сменяется родственной по характеру, но еще более странно звучащей мелодией, излагаемой фортепиано на фоне резко звучащих аккордов струнных. Механичность ритма, наслоение автоматически повторяющихся подголосков (прием, напоминающий развитие темы войны в Седьмой симфонии), постепенное нагнетание звучности создают образ чудовищно несообразный. В это безостановочное движение вплетаются жалобные интонации новой темы. Развитие приводит к мощной кульминации, где с потрясающей силой раскрывается страшный облик темы. Кажется, что стихия бездушного автоматизма грозит поглотить все живое. Но вдруг точно подымается невидимая завеса. Из рассыпающихся брызг фортепианных фигурации выплывает тема первой части трио. Теперь она звучит взволнованно и страстно, ее человечность заставляет отступить страшное видение. Тема финала возвращается еще раз, чтобы прозвучать в глубине басов скрытой угрозой. Последнее воспоминание о ней у скрипки и виолончели точно грозное motto и аккорды пассакалии завершают произведение.

Словами невозможно передать впечатление от этого потрясающего финала. Он родствен Presto Восьмой симфонии, — страшному perpetuum mobile, где в железном лязге и стуке слышатся крики о помощи, стоны и рыдания. Это страницы, единственные в музыкальной литературе. Они могли появиться только в годы этой войны. Точно перед взором композитора встают страшные, трагические образы народного бедствия...

По своей конструкции и драматургическому смыслу отдельных частей трио напоминает  сонату Шопена. Оба финала неожиданны и зловещи, в обоих случаях конфликт разрешен трагически. Наше искусство никогда не чуждалось трагедии, обращение к этому жанру особенно оправдано сейчас, когда жизнь породила множество трагических тем. И едва ли правы те, кто упрекает художника за правдивое отражение и этой стороны жизни.

Трио посвящено памяти друга композитора — выдающегося музыковеда И. И. Соллертинского. Но содержание трио шире и объективнее, нежели только чувства, связанные со смертью близкого человека; они порождены острым ощущением трагичности жизни. Отсюда глубина и высокий гуманизм этого нового сочинения Шостаковича.